choray

ЛЫТКАРИНСКАЯ НАРКОМАНИАНА

Tue, 28 Apr 2009 07:31:06 GMT

Пошел я в 8 утра по велению участкового врача-терапевта сдавать кровь из вены на анализ. А так как 10-ти кубового одноразового шприца дома не оказалось, взял 5 двухкубовых, авось врачиха забора крови на бартер согласится. Все-таки пять боянов маленьких на один большой. Прихожу, а там очереди-и-ина! Человека 33. "Кто последний? Я - за вами". Скучно и душно. И нелепо - с ворохом маленьких шприцов пришел. Вдруг эскулап пять раз подряд будет из меня кровь сосать? "Ну, - думаю, - в аптеку успею". Вхожу в лыткаринскую аптеку "Старый лекарь", а сам застремался, вдруг за наркомана примут? Мол, пришел покупать боян-гигант на всю наркокоммуну. Достаю направление на сдачу венозной кровищи, поворачиваю его в руке, на обороте закорючки терапевта: "1 шприц - 10 граммов". Тупо и пристально всматриваюсь в эту конкретную надпись. За окошечком брюнеточка стоит, ждет, смотрит. Я ей:
- Мне вот тут кровь из вены надо шприцом взять. Десятикубовым! Тут нет ошибки?
- Ну-у, не знаю, - жмет она плечами. - У нас и двадцатикубовые есть.
- О-о-о, это слишком много! - делаю совиные глаза. - Как же быть?! Врач написал - десятикубовый!
- Вот и берите десятикубовый! - черновласка уже на меня как на идиота смотрит.
- А есть?! - я взбудораженно лезу в карман за деньгами. - Сколько?
- Вам сколько надо? - опасливо отшатывается чернушка.
- Один! - ухмыляюсь я. - Сколько он стоит?
Расплачиваюсь, беру шприц, возвращаюсь, а народ в очереди возбужденно вопит:
- Без бахил не принимает!!!
Гляжу бабка, выйдя из кабинета, стаскивает эту эфемерную мультяшных цветов обувь с пудовым название "БАХИЛЫ" и передает парню в козаках.
- Бахил здесь, в поликлинике нет, - авторитетно заявляет одна увядшая красавица, стоящая за мной. - А в аптеках есть. Только они закрыты сейчас.
- Нет! "Старый лекарь" работает! - радостно сообщаю и бегу покупать.
Чернобурка-фармацевт меня узнала.
- Мне бы бахилы... - мямлю я, тиская в кармане шприц.
- Они у нас в пачках по пять пар.
- Дайте тогда десять бахил.
- Зачем Вам столько? - спрашивают из-за спины.
Нервно дергаюсь, оборачиваюсь, а это увядшая красавица из очереди пришла. Купили мы пачку на двоих, взял я из нее синюю пару, вернулись в поликлинику. Очередь моя подошла, сдал кровь, вернулся домой.
И тут подумал, - дурак я! Надо было, не снимая бахил, зайти к чернявке-аптекарше и купить валидола и ушных палочек. Потом вставить в ухо по палочке и зайти, спросить, посасывая валидол, нет ли гематогена презервативов и бальзама "Доктор Мом". А потом... А потом бы меня наверное уже ФСКН и менты забрали.

Облако изменилось.

Sat, 18 Apr 2009 15:31:02 GMT

1.

2.

Sat, 18 Apr 2009 15:21:37 GMT

Михайловская слобода. Сельское кладбище. Надгробие в форме аналоя.

Москва. Крымский мост. Облако.

Sat, 18 Apr 2009 15:09:22 GMT

Москва. Крымская набережная. Две реки.

Sat, 18 Apr 2009 15:01:57 GMT

рассказ жителя Полтавской губернии

Sat, 31 Jan 2009 13:16:06 GMT

ЧЕРТОВА ШАПКА

Людмила была очень красивой женщиной и очень хорошо это понимала. Очень хорошо это понимал и Людмилин муж, и другие мужчины. И подруги Людмилы и сослуживцы. Она привыкла к вниманию, восхищению, ухаживаниям. Считала себя во всем правой, уверенной и мудрой – все из-за этой признанной ее красоты. Как долго бы это продолжалось и к чему привело? Как знать. Если бы не события этих роковых для нее суток…

Было очень жарко, по-городскому душно. Людмила промокнула лоб платком, устало уронила руку. Автобус запаздывал уже на сорок минут! Она рассеянно осмотрела старинную церквушку – та чуть просматривалась свежей побелкой сквозь листву, синела куполом с зажженным солнцем крестом поверх деревьев. Вдоль ограды медленно шел склонный к полноте священник, беседуя с милиционером. Навстречу батюшке метнулся седенький человечек, на ходу стаскивая с головы нелепую панамку, склонился в полупоклоне. “Нашел перед кем шапку ломать! - разозлилась вдруг Людмила. – Что поп, что мент! Одного поля ягоды. Идиоты какие-то кругом, только и ищут - кому поклониться!”. Она зло сплюнула в сторону жирного попа и угодничающего перед ним ничтожества…

Запоздавший автобус медленно подкатил к остановке. Люди, сразу скучившись в небольшую толпу, облепили двери. Людмила презрительно скривила губы – «Какое быдло! Торопятся все – задницу примостить. И ведь не уступит места никто!» Тут в глазах у нее потемнело. И Людмила шагнула на подножку автобуса.

Ехать ей было около часу. Была у Людмилы смешная блажь – огородничество.Муж безропотно купил участок земли с колодцем и сараюшкой в селе Жуки.
- Село “Жуки”! – объявил водитель.

- Вы что, не выходите? – высокомерно процедила Людмила в чью-то широченную спину и ткнула в нее коготком.

Перед ней, как и всегда, все расступились. Людмила зло зыркнула на бабку, враскоряку вылезающую из автобуса, чуть подтолкнула ее локтем, вышла.

Жаркие часы дня она полежала под яблоней, почитала глупую какую-то книжку, подремала. Потом взялась за тяпку, прополола картошку. Вручную выдергивала сорняки на грядках едва пробивавшейся зелени. Теперь надо было все полить…

-Тетенька, а тетенька! Дай водички! – проблеяло из-за спины.

Людмила резко обернулась. За плетнем стоял деревенский дурачок в ватных штанах, женской шубе на голое тело, в каком-то идиотском картузе. От него разило мочой. Ей стало и противно и смешно.

- Нашел тетеньку…А ты шапку сними да поклонись! Проси как следует, - она, подбоченившись, насмешливо разглядывала его.

Дурачок тут же сдернул картуз и поклонился в пояс.

- Иди вон к пруду, к водопою. Туда скотину гоняют, там и попей! – давясь от смеха она взялась за ведро и пошла к колодцу.

Дурачок обидчиво надул губы и так и побрел, сжав в руке картуз.

И тут… когда склонилась над колодцем, она взвизгнула от ужаса - из глубины сруба на нее глядела мерзкая харя в каком-то колпаке… Отражение? С головы Людмилы соскользнула косынка, медленно полетела вниз, опустилась на воду… И мигом канула камнем вглубь! Будто ее кто-то снизу дернул к себе.

- Чертова шапка! – прошептала она в глубину сруба. И сама себе ужаснулась. Она сходит с ума!

Людмила с трудом заставила себя выпрямиться… Кругом уже была ночь! Что же это? Она несколько часов над колодцем простояла?! В каком-то отупении она собрала вещи, побрела к остановке. Потянуло холодным ветром. Зашелестели деревья. Где-то завыла собака.

Ей было зябко, досадно. Она представила, как сейчас мечется по квартире муж, устаивает телефонный трезвон. Ну, она ему задаст! Купил огород – у черта на куличках! Пока доберешься – мозги набекрень от жары. Еще и не то померещится. Теперь просись у деревенских баб на ночь… Впереди на дороге что-то смутно забелело в ночи. Людмила остановилась – как на стену налетела. Сердце бешено замолотило … Бабка! Толстая бабка в белой кофте и темной юбке, тяжко налегая на клюку, проковыляла еще несколько шагов. Остановилась. Они стояли и молчали, рассматривая друг друга.

- Бабушка, Вы не подскажете…

- Ты! Милая! Пошла б! Исповедалась! – шумно выдыхала слово за словом бабка.

- Ой… да что ж это… такое! С ума посходили все. Сама иди, куда шла! – со слезами обидчиво прокричала Людмила и быстро пошла по дороге к ближайшим тускло светящимся окнам. Она впервые теряла уверенность в себе.

- И-и-и, доченька, не ходи ты туда! Уж лучше не ходи… - визгливо неслось ей в спину.

Людмила остановилась, закрыла глаза и потерла виски. Она поняла, что уже давно чувствует, будто голову потихоньку сжимает невидимый обруч. Сжимает туже и туже. Теперь это ощущение дошло до легкой боли. Она открыла глаза. Людмила стояла спиной к ближайшей хате и лицом к ковылявшей прочь бабке. Кажется, старая карга остановилась и машет ей. “Наваждение какое-то”…

Людмила как-то обречено развернулась, шагнула к крыльцу… ручки на двери не было. Зато сбоку, на уровне плеча, качалась на грязной веревке белесая кость какого-то крупного животного. “Дверной молоток? – слабо улыбнулась Людмила, протянула руку… сжала кость и стукнула в дверь раз, другой, третий… В глазах у нее потемнело, она только по движению воздуха поняла, что дверь бесшумно отворилась внутрь…

- Что, деточка стоишь? Заходи, - загнусил приторно сладкий старушечий голос.

Людмила тряхнула головой, потерла глаза и перешагнула порог.

Помигивал мутноватый огонек керосиновой лампы. Она устало сидела на шаткой табуретке, бездумно следила, как хозяйка торопливо перекладывает с лавки в сундук какое-то тряпье. Мелкая старушонка в черном все что-то пришептывала, ее руки так и мелькали. Повязанный платок скрывал глаза. Только нос с горбинкой торчит, да безгубый рот шевелится. На столе груда грязных тарелок, казалось, вот-вот и свалится. Рядом с немытой посудой кособочилась засаленная зимняя ушанка… У Людмилы возникло неприятное чувство, что хозяйка все время, не отрываясь, следит за ней. Клонило в сон. Веки тяжелели, а когда смыкались, – она видела, - будто вокруг ее головы вращается колпак из мелких частиц, из пепла что ли… Молчать стало невыносимо, Людмила с тоской огляделась, словно ища повод для разговора:

- А что это за шапка у вас, хозяюшка?

- А? – дернулась старуха. Она осклабилась, показав неожиданно белые, очень мелкие зубы, тут же смела шапку в сундук. – А, черт забыл… Иди-ка ты спать, пойдем-ка!

С трудом встав, следуя за старухой, Людмила подумала вскользь: “Как это она забавно сказала – “а черт забыл” – то ли ругнулась, то ли сообщила. Кто шапку забыл”…

- Вот тут и ложись, да спи! – неожиданно вскрикнула старуха, чуть приподняв керосинку.

И уставилась на Людмилу. Та вздрогнула, огляделась. Неверный свет заплясал. Задрожали мелко тени. Зашторенные окна, большая комната, посредине кровать, какие-то картинки по стенам. И больше ничего.

- Спасибо… - с трудом выдавила Людмила. Присела на край кровати. Скрипнули пружины.

- Спасибо скажешь, – как проснешься! - прогнусавила старуха, быстро повернулась, вышла, плотно прикрыв дверь

Людмила легла одетой, завернулась в ватное одеяло. Голову сжимала боль, в висках бился пульс.

- Давление что ли у меня? – прошептала в смутно белеющий потолок.

Сон не шел. Перед глазами, как закроешь их, вертелся дурацкий колпак из пепла. Людмиле стало казаться, что комната постепенно наполняется слабым светом. Или глаза так привыкли к темноте? На стенах медленно проступали фотографии, - никаких картинок и в помине не было. Людмила с каким-то болезненным любопытством всматривалась в какой-то поблекший от времени, судя по всему, семейный снимок. Муж и жена, поясная фотография анфас, сидели тесно рядком, плечом к плечу. Или нет, между ними был просвет… Людмила потерла глаза, даже чуть привстала. Жена и муж словно скользнули друг от друга… потом медленно-медленно повернули друг к другу головы… их лица задвигались. Невнятный шепот заполнил комнату, у Людмилы оледенели руки. Пока шептал он – жена улыбалась, чуть наклонив голову, посматривала в сторону кровати. Потом шептал женский голос, чуть повизгивая, - он же пучил глаза на Людмилу и недовольно кривился.

- Господи!.. – выдохнула Людмила.

И сама испугалась и голоса своего и прозвучавшего слова. Тело онемело, толчки сердца сотрясали кровать. “Надо повернуться на другой бок и все, и проснусь”… Злобное хихиканье слышалось со всех сторон. В стекла окон громко стучали. Стены комнаты закружились каруселью. С фотографий скалились, показывали на нее, махали ей. Скрипнула дверь, в просвет юркнуло что-то тощее, в черной хламиде. “Надо перекреститься… - немеющие пальцы кое-как сложились в щепоть, коснулись лба. Тут будто сквозняком потянуло – что-то ледяное пауком пробежало от ее плеча к локтю, чуть сдавило кисть. Над Людмилой склонилось узкое лицо в мерзких кудряшках, сверкнуло глазами, дохнуло на нее смрадом:

- Погоди! Дай хоть расскажу, как я у старухи шапку забыл!

Тут она с трудом перекрестилась…

Очнулась от холода, лежа на полу в пустом доме. В окна без стекол тянуло утренним холодком. Людмила встала, застонав от боли в голове, в суставах, во всем теле. Сквозь дыры в кровле светлело небо. На стенах были какие-то прямоугольные пятна. Словно там много лет висели картины. Дом был нежилой, пустой, полуразвалившийся. Она не помня себя добрела до середины села, дождалась автобуса, приехала в город. Не замечая ничьих взглядов, не слыша удивленного перешептывания, добралась домой. Муж открыл и ахнул, испуганно попятился. Его жена совершенно седая, с остановившимся взглядом, молча прошла в спальню. Проспала, не раздеваясь, до вечера. Выскользнула из квартиры и пошла к церквушке с синим куполом. На исповедь она успела. Через несколько дней причастилась. Через месяц из-за непрекращающихся головных болей обратилась к врачу. Доброкачественную опухоль удалили. Операция прошла успешно.

Tue, 20 Jan 2009 01:44:10 GMT

Всяким людям, мало-мальски ценящим русское художественное слово, советую - уж если не вступить, так хоть изредко посещать сообщество -
http://community.livejournal.com/sergey_chudakov/profile

Tue, 20 Jan 2009 01:27:54 GMT

СКВОЗЬ СОН, СКВОЗЬ ВРЕМЯ

Заснуть в Москве, проснуться в Риме

времён Нерона,

услышать – при рабах ругает

тебя матрона,

башка болит, чадит светильник,

в свинцовой кружке

осадок от вина, и перстень

на пальце жуткий…

Сорвать, психуя, занавеску,

в ткань завернувшись,

спустится вниз, рабов всех вон,

и, оглянувшись

на спины смуглые прислуги,

погладить жёнку,

погладить голову её

с седою прядкой,

вина подать ей, заключив

её в обьятия,

и вдруг - и плавно - угадать

сквозь сон, сквозь дрёмку…

Там, где-то в катакомбах, пряча

густую веру…

- Там люди странные стоят?

- Да, не иначе…

…Не веря ни в покров пенатов,

и ни в Цереру,

ни в Вакха пьяного, ни в Марса,

гонимы всеми,

да, презираемые нами,

одеты плохо,

и что такое там отворят

чуть видит око…

в кровь превращается вино…

а плоть – из хлеба…

Неведомого нам пока

Живого Бога.

Виденья эти не понятны,

всё как экзамен…

И всё-таки над нами камень,

над ними – Небо.

ВОТ И СТАЛ ЖУРНАЛЮГОЙ...

Mon, 19 Jan 2009 21:07:32 GMT

Подвизаюсь в Подмосковной газете корреспондентом. Первое же задание было - написать о старообрядцах в Тураево. Общине там уже более 350 лет. Сначала там был молельный дом, деревянное строение - возникло около 1820 года. В начале же прошлого века - пристроили кирпичный альтарь,главку, колокольню.

В конце 70-х ХХ века деревню расселили и расформировали - она исчезла. В наше "новое" время храм обступила промзона, мусороперерабатывающие предприятия кругом, и общине живётся хуже чем при Совке.
Такие дела.

Tue, 06 Jan 2009 16:39:18 GMT

* * *
Вот серый зимний день. Как встарь
все ветки держат снег.
На крыше трактора фонарь
мигает. А рабочий, в латы
одежды зимней облачён,
зачем-то бьёт сугроб лопатой.
Я еду. Зимний белый сон
объял троллейбусные стёкла,
и девушка приникла
к окошку, в шубке–норке мокрой -
глядит искусственный зверёк
на мужика – баран в дублёнке!
Ну, хоть заговорить бы мог?! -
Ни «бэ», ни « мэ». Лишь кашель громкий.
Я продышал пятно в узоре:
«Ну, что там? – Ну, проспект»
Качнёт троллейбус чуть – и, вторя,
серёжка в ушке – капля света
качается… И я вот-вот
Качнусь… Я еду без билета!
Я – заяц! Контролёр идёт!

1994 г.

Tue, 06 Jan 2009 16:16:23 GMT

КОМУ ЧТО БОГ НА РОЖДЕСТВО ПОСЛАЛ
святочный рассказ

Сто с лишним лет назад жили в Лыткарино два мужика - Безбородов и Горев, зажиточный и бедный. Оба работали на каменоломне, там, где теперь микрорайон квартал 3а.
Безбородов был десятником, телосложения – тучного, жизнь вёл безбедную. Даже отдал сына в Москву - учиться на толмача, переводчика, то есть. Скотину держали и птицу, сад большой был у них с женой. Но вот она-то, жена Безбородова и была его главной бедой. Потому как имела характер занозистый и склочный. Пилит мужа, бывало, и пилит:
- Соседи-то, теплицы построили - с огурцами-помидорами! А у нас?! Тьфу, а не хозяйство!
А то другую шарманку заведёт:
- Быстровы, что около Петропавловской церкви живут – корову голландских пород завели! Молока – вдвое против наших бурёнок даёт. А ты – только в затылке чесать горазд!
Или другим пропечёт его:
- В воскресение Машку Лебядкину в церкви видела – платье как на барышне городской. А из тебя – что за муж?! Плевать тебе, что жена в затрапезе ходит!
Из-за этого ежедневного пиления, осуществляемого супругой, характер Безбородова раздражительным сделался и желчным. Он на рабочих душу отводил – гонял их, почем зря, и над слабыми мира сего – издевался и насмешничал.
Горев – другой судьбы человек был. Своей фамилии подстать. Жили - с хлеба на воду перебивались с женой. Худющие оба. А она, супруга его, мало того, что бесплодная была – так ещё и сухорукая – левая рука крючком и не разгибалась. Хозяйство вести тяжело. Но не унывали они. Жили душа в душу. Жена же во всех горестях утешала Горева:
- Ничего, проживем как-нибудь. Христос терпел и нам велел!
В том году, о котором рассказ – зима была лютая. Морозы стояли такие – деревья трещали, а в окна не видать ничего из-за узоров наледи. Близилось Рождество.
В канун праздника, в сочельник, дождались первой вечерней звезды Безбородовы, поели сочива из риса с мёдом и грецкими орехами, да и пошли, как всегда переругиваясь, в церковь. На паперти встретились им Горевы.
- Ну что, Горе, есть что на стол в Рождество-то поставить? – с издёвкой спросил бедняка десятник.
- Да есть… Что Бог послал, - смутился Горев.
- А что послал-то? - встряла язва, жена Безбородова.
- Дык… Ну, картошечка, селёдочка есть… - совсем Горев стушевался.
- Ишь, ты! Богато послал! Селёдка с картошкой! – ехидничал Безбородов.
- Да у нас и в пост-то стол побогаче! – Безбородова ощерилась.
Жена Горева мягко за локоток супруга взяла и - к церкви… Безбородовы - следом за ними, пересмеиваясь.
Отстояли службу – пора и домой сквозь ночь идти. И пошли Горевы в свой домишко. Безбородовы – в терем свой. А тут так завьюжило! Такие ветер поднял в воздух снегА – ни зги не видно! Безбородовы идут, ругаются, видят, - звёздочка им мигает сквозь снежную бурю. И пошли они на её свет.
- Вот! Похоже, дорога верная! – кричит Безбородов сквозь ветра вой. – Вон – тополь раздвоенный, за ним сарай сгоревший…
Подходят они ближе… Места знакомые. А только вместо их дома – лачуга какая-то!
- Куда привёл, дурень! – кричит Безбородова. – Это ведь Горевых лачуга!
Тут она раз чихнула, другой раз…
- Цыц, ты! – муж осадил её. – Войдём, куда деваться-то. Замёрзнем ведь!
Хотела ругаться дальше – да только совсем ёё чих одолел. Толкнул Безбородов пузом в дверь. Вошли – бедно внутри. Печь едва греет. Лампадка в красном углу едва светит. На столе – картошка да селёдка. Что ж делать?
Ап-чхи! - никак Безбородова не уймётся. – Ап…
- Ладно тебе! Расчихалась! – хмыкнул Безбородов. – давай перекусим хоть…Гм…Чем Бог послал.
Сели они за скудный стол и картошка им эта с селёдкой – вкуснее всяких деликатесов показалась! Откушали, и – на печь, лишь бы метель переждать. Да так и заснули…
Горевых тоже сквозь ненастье звезда вела. Вела в места знакомые, а привела – к терему.
- Не наш это дом! – изумился Горев. – Безбородовых это!
- Зайдём, чего уж там, – уговаривает его жена. – А то замёрзнем насмерть.
Уцепилась она за дверную ручку своей левой рукой сухой и – примёрзла рука! Не отлепить.
- Заёдем, отогреемся, - согласился Горев.
Кое-как руку отодрала она, горемычная, дверь открыла, зашли. В избе тепло, светло. На столе – свинина жареная, заяц в горшочке, каша в тыкве… Не выдержали они, поели, обнялись и уснули…
Рано поутру просыпаются Безбородовы – в своей избе! А Горевы – в своей! Пора и в церковь – на Литургию. Встретились около храма – ничего друг другу не сказали.

Святки прошли-прошумели. Дальше стали наши герои жить-поживать. Да только – уже не по прежнему.
Горевым с тех пор было и легче, и радостней - рука выпрямилась, оздоровилась у жены. А осенью она родила мужу дочь.
А Безбородова как попробует ругаться – сразу чихом заходится. Так что бесполезно и рот для ора разевать.
- Да тебе ж чихать на всё! – муж насмешничает. – Чего ж ты недовольная такая?
Присмирела она. И у Безбородова характер на поправку пошёл.
Вот так и послал им Бог на Рождество – каждому своё.

Thu, 11 Dec 2008 09:04:02 GMT

КАЛОКВИУМ

Ой, ё-о-о… – как поглядишь в окно,

иль - в телевизор, иль в газету,

или прибегнешь к интернету –

кругом говно, одно говно!

Оно танцует там и здесь,

поёт, вещает, поучая,

в ток-шоу и рекламе чая,

и в речи президента – есть.

Вот говнокнигу сделал автор,

а говнорежиссёр – кино,

зачем? Кому нужно оно?

Где ты, спаси, ассенизатор!

Глядь в зеркало – полно говном…

Шагнёшь – налипло на подошву…

Мы, может, удобряем почву?

И новых лучших всходов ждём?

Fri, 05 Dec 2008 17:24:45 GMT

Сидишь, чешешь голень, оземь

бросаешь книгу. В оконной раме

уж 5-й день зимы, а сами

видите, - осень.

А в доме нет Бомарше и брюта

бутылки. Привкус у мира - кислый.

Вот и приходят потому-то

чёрные мысли…

Семь цифр, что ли, набрать и в трубку

дышать: «Сим-Сим…». Поехать. Сначала

надраться. Подраться. Залезть под юбку.

Вернуться с триппером и фингалом.

Только всё это не то… Стук слева

в груди не о том... Куда же деться?

Дождаться зимы – как страницы – белой?

Слушаться сердца?

pussy cat Kat

Tue, 02 Dec 2008 15:13:44 GMT

e_apraksina

Thu, 27 Nov 2008 16:25:58 GMT

ВЕЧЕРОМ

Пятна снега. Пятна земли.

Чёрная веха. Белая веха.

Сколько следов снега замели.

Истоптано столько снега.

Завтра утренний пешеход,

покашливая в кулак надсадно,

скрипучим шагом под окном пройдёт –

рисунок изменится, пропадёт

именно этот рисунок! И ладно.

Ночью, быть может, в третьем часу

белые – из кристаллов – осадки

выстелют понизу мир – чистый, гладкий.

Живи. Иди. Рисуй.

Thu, 27 Nov 2008 08:26:09 GMT

Wed, 26 Nov 2008 16:33:36 GMT

Sun, 23 Nov 2008 16:18:06 GMT

Набухался опять, разгильдяй!

Между ложными маяками -

фонарями, электроогнями,

пошатался ночной горожанин,

зря шепча: "Хоть себя - не теряй..."

Вот и сам ты себе опостылел –

шарик ручки катил по листу,

всё никак не кончались чернила…

не заполнить никак пустоту…

Волком вой… Но, вот, как всегда, -

миг надежды даруется редкий,

ветер веет, мигает звезда

и кленовые мечутся ветки.

Sun, 23 Nov 2008 04:38:13 GMT

Каждый свой шаг мы делаем не только в пространстве - но и во времени.

ДАВНЕМУ ДРУГУ

Sun, 23 Nov 2008 02:34:58 GMT

Косте Колпакову

Поздравляю тебя, Костя, с Днём Рожденья твоего.
И, мой лепший друг, желаю - чтобы реже с рукавом
глазки, полны слёз, встречались, что бы каждый жизни миг
ветви древ навстречь качались, чтобы Бог тебя постиг.
Чтоб, оглядываясь, видел - где Аид, а где Орфей.
Чтоб друзья не забывались. Чтоб вино было пьяней.

Sat, 22 Nov 2008 10:51:03 GMT

Алкоголик. Папироса.

Осени пастельный цвет.

В этом нету мне вопроса.

И ответа тоже - нет

Thu, 20 Nov 2008 19:10:55 GMT

Thu, 20 Nov 2008 07:49:21 GMT

***

Снег ночью летел. Утром глядишь, - остался

на траве, ветках, крышах. Не держат асфальт, земля.

Выйдешь – пока дыхание не клубится, пока ещё пальцы

нет, не мёрзнут. Не ощущается близости декабря.

Псы – кренделями хвосты (значит, не так уж плохи

их собачьи дела?), лают, себя веселя.

Сгорбился дворник, скребёт… Если циклон, снегопады –

то забот полон рот дворнику, охи-вздохи,

лёд колоть, снег теснить – за те же копейки труд.

Дети, конечно, зима, тебе будут больше рады.

Вот ведь, вроде, весь верх был тучами упакован –

солнце пробилось. Пискнула громко синица. Бьют

капли об подоконник – словно капли клепсидры бьют.

Словно осени холст кое-как для зимы загрунтован.

Поживём и увидим. Пенька всё темнее спил.

Изменчивые картины. Ты, как зритель, слегка взволнован.

Был бы нужен – работал. Были бы деньги, так – пил.

Wed, 19 Nov 2008 07:17:28 GMT

Wed, 19 Nov 2008 01:28:55 GMT