ЧЕРТОВА ШАПКА Людмила была очень красивой женщиной и очень хорошо это понимала. Очень хорошо это понимал и Людмилин муж, и другие мужчины. И подруги Людмилы и сослуживцы. Она привыкла к вниманию, восхищению, ухаживаниям. Считала себя во всем правой, уверенной и мудрой – все из-за этой признанной ее красоты. Как долго бы это продолжалось и к чему привело? Как знать. Если бы не события этих роковых для нее суток… Было очень жарко, по-городскому душно. Людмила промокнула лоб платком, устало уронила руку. Автобус запаздывал уже на сорок минут! Она рассеянно осмотрела старинную церквушку – та чуть просматривалась свежей побелкой сквозь листву, синела куполом с зажженным солнцем крестом поверх деревьев. Вдоль ограды медленно шел склонный к полноте священник, беседуя с милиционером. Навстречу батюшке метнулся седенький человечек, на ходу стаскивая с головы нелепую панамку, склонился в полупоклоне. “Нашел перед кем шапку ломать! - разозлилась вдруг Людмила. – Что поп, что мент! Одного поля ягоды. Идиоты какие-то кругом, только и ищут - кому поклониться!”. Она зло сплюнула в сторону жирного попа и угодничающего перед ним ничтожества… Запоздавший автобус медленно подкатил к остановке. Люди, сразу скучившись в небольшую толпу, облепили двери. Людмила презрительно скривила губы – «Какое быдло! Торопятся все – задницу примостить. И ведь не уступит места никто!» Тут в глазах у нее потемнело. И Людмила шагнула на подножку автобуса. Ехать ей было около часу. Была у Людмилы смешная блажь – огородничество.Муж безропотно купил участок земли с колодцем и сараюшкой в селе Жуки.
- Село “Жуки”! – объявил водитель. - Вы что, не выходите? – высокомерно процедила Людмила в чью-то широченную спину и ткнула в нее коготком. Перед ней, как и всегда, все расступились. Людмила зло зыркнула на бабку, враскоряку вылезающую из автобуса, чуть подтолкнула ее локтем, вышла. Жаркие часы дня она полежала под яблоней, почитала глупую какую-то книжку, подремала. Потом взялась за тяпку, прополола картошку. Вручную выдергивала сорняки на грядках едва пробивавшейся зелени. Теперь надо было все полить… -Тетенька, а тетенька! Дай водички! – проблеяло из-за спины. Людмила резко обернулась. За плетнем стоял деревенский дурачок в ватных штанах, женской шубе на голое тело, в каком-то идиотском картузе. От него разило мочой. Ей стало и противно и смешно. - Нашел тетеньку…А ты шапку сними да поклонись! Проси как следует, - она, подбоченившись, насмешливо разглядывала его. Дурачок тут же сдернул картуз и поклонился в пояс. - Иди вон к пруду, к водопою. Туда скотину гоняют, там и попей! – давясь от смеха она взялась за ведро и пошла к колодцу. Дурачок обидчиво надул губы и так и побрел, сжав в руке картуз. И тут… когда склонилась над колодцем, она взвизгнула от ужаса - из глубины сруба на нее глядела мерзкая харя в каком-то колпаке… Отражение? С головы Людмилы соскользнула косынка, медленно полетела вниз, опустилась на воду… И мигом канула камнем вглубь! Будто ее кто-то снизу дернул к себе. - Чертова шапка! – прошептала она в глубину сруба. И сама себе ужаснулась. Она сходит с ума! Людмила с трудом заставила себя выпрямиться… Кругом уже была ночь! Что же это? Она несколько часов над колодцем простояла?! В каком-то отупении она собрала вещи, побрела к остановке. Потянуло холодным ветром. Зашелестели деревья. Где-то завыла собака. Ей было зябко, досадно. Она представила, как сейчас мечется по квартире муж, устаивает телефонный трезвон. Ну, она ему задаст! Купил огород – у черта на куличках! Пока доберешься – мозги набекрень от жары. Еще и не то померещится. Теперь просись у деревенских баб на ночь… Впереди на дороге что-то смутно забелело в ночи. Людмила остановилась – как на стену налетела. Сердце бешено замолотило … Бабка! Толстая бабка в белой кофте и темной юбке, тяжко налегая на клюку, проковыляла еще несколько шагов. Остановилась. Они стояли и молчали, рассматривая друг друга. - Бабушка, Вы не подскажете… - Ты! Милая! Пошла б! Исповедалась! – шумно выдыхала слово за словом бабка. - Ой… да что ж это… такое! С ума посходили все. Сама иди, куда шла! – со слезами обидчиво прокричала Людмила и быстро пошла по дороге к ближайшим тускло светящимся окнам. Она впервые теряла уверенность в себе. - И-и-и, доченька, не ходи ты туда! Уж лучше не ходи… - визгливо неслось ей в спину. Людмила остановилась, закрыла глаза и потерла виски. Она поняла, что уже давно чувствует, будто голову потихоньку сжимает невидимый обруч. Сжимает туже и туже. Теперь это ощущение дошло до легкой боли. Она открыла глаза. Людмила стояла спиной к ближайшей хате и лицом к ковылявшей прочь бабке. Кажется, старая карга остановилась и машет ей. “Наваждение какое-то”… Людмила как-то обречено развернулась, шагнула к крыльцу… ручки на двери не было. Зато сбоку, на уровне плеча, качалась на грязной веревке белесая кость какого-то крупного животного. “Дверной молоток? – слабо улыбнулась Людмила, протянула руку… сжала кость и стукнула в дверь раз, другой, третий… В глазах у нее потемнело, она только по движению воздуха поняла, что дверь бесшумно отворилась внутрь… - Что, деточка стоишь? Заходи, - загнусил приторно сладкий старушечий голос. Людмила тряхнула головой, потерла глаза и перешагнула порог. Помигивал мутноватый огонек керосиновой лампы. Она устало сидела на шаткой табуретке, бездумно следила, как хозяйка торопливо перекладывает с лавки в сундук какое-то тряпье. Мелкая старушонка в черном все что-то пришептывала, ее руки так и мелькали. Повязанный платок скрывал глаза. Только нос с горбинкой торчит, да безгубый рот шевелится. На столе груда грязных тарелок, казалось, вот-вот и свалится. Рядом с немытой посудой кособочилась засаленная зимняя ушанка… У Людмилы возникло неприятное чувство, что хозяйка все время, не отрываясь, следит за ней. Клонило в сон. Веки тяжелели, а когда смыкались, – она видела, - будто вокруг ее головы вращается колпак из мелких частиц, из пепла что ли… Молчать стало невыносимо, Людмила с тоской огляделась, словно ища повод для разговора: - А что это за шапка у вас, хозяюшка? - А? – дернулась старуха. Она осклабилась, показав неожиданно белые, очень мелкие зубы, тут же смела шапку в сундук. – А, черт забыл… Иди-ка ты спать, пойдем-ка! С трудом встав, следуя за старухой, Людмила подумала вскользь: “Как это она забавно сказала – “а черт забыл” – то ли ругнулась, то ли сообщила. Кто шапку забыл”… - Вот тут и ложись, да спи! – неожиданно вскрикнула старуха, чуть приподняв керосинку. И уставилась на Людмилу. Та вздрогнула, огляделась. Неверный свет заплясал. Задрожали мелко тени. Зашторенные окна, большая комната, посредине кровать, какие-то картинки по стенам. И больше ничего. - Спасибо… - с трудом выдавила Людмила. Присела на край кровати. Скрипнули пружины. - Спасибо скажешь, – как проснешься! - прогнусавила старуха, быстро повернулась, вышла, плотно прикрыв дверь Людмила легла одетой, завернулась в ватное одеяло. Голову сжимала боль, в висках бился пульс. - Давление что ли у меня? – прошептала в смутно белеющий потолок. Сон не шел. Перед глазами, как закроешь их, вертелся дурацкий колпак из пепла. Людмиле стало казаться, что комната постепенно наполняется слабым светом. Или глаза так привыкли к темноте? На стенах медленно проступали фотографии, - никаких картинок и в помине не было. Людмила с каким-то болезненным любопытством всматривалась в какой-то поблекший от времени, судя по всему, семейный снимок. Муж и жена, поясная фотография анфас, сидели тесно рядком, плечом к плечу. Или нет, между ними был просвет… Людмила потерла глаза, даже чуть привстала. Жена и муж словно скользнули друг от друга… потом медленно-медленно повернули друг к другу головы… их лица задвигались. Невнятный шепот заполнил комнату, у Людмилы оледенели руки. Пока шептал он – жена улыбалась, чуть наклонив голову, посматривала в сторону кровати. Потом шептал женский голос, чуть повизгивая, - он же пучил глаза на Людмилу и недовольно кривился. - Господи!.. – выдохнула Людмила. И сама испугалась и голоса своего и прозвучавшего слова. Тело онемело, толчки сердца сотрясали кровать. “Надо повернуться на другой бок и все, и проснусь”… Злобное хихиканье слышалось со всех сторон. В стекла окон громко стучали. Стены комнаты закружились каруселью. С фотографий скалились, показывали на нее, махали ей. Скрипнула дверь, в просвет юркнуло что-то тощее, в черной хламиде. “Надо перекреститься… - немеющие пальцы кое-как сложились в щепоть, коснулись лба. Тут будто сквозняком потянуло – что-то ледяное пауком пробежало от ее плеча к локтю, чуть сдавило кисть. Над Людмилой склонилось узкое лицо в мерзких кудряшках, сверкнуло глазами, дохнуло на нее смрадом: - Погоди! Дай хоть расскажу, как я у старухи шапку забыл! Тут она с трудом перекрестилась… Очнулась от холода, лежа на полу в пустом доме. В окна без стекол тянуло утренним холодком. Людмила встала, застонав от боли в голове, в суставах, во всем теле. Сквозь дыры в кровле светлело небо. На стенах были какие-то прямоугольные пятна. Словно там много лет висели картины. Дом был нежилой, пустой, полуразвалившийся. Она не помня себя добрела до середины села, дождалась автобуса, приехала в город. Не замечая ничьих взглядов, не слыша удивленного перешептывания, добралась домой. Муж открыл и ахнул, испуганно попятился. Его жена совершенно седая, с остановившимся взглядом, молча прошла в спальню. Проспала, не раздеваясь, до вечера. Выскользнула из квартиры и пошла к церквушке с синим куполом. На исповедь она успела. Через несколько дней причастилась. Через месяц из-за непрекращающихся головных болей обратилась к врачу. Доброкачественную опухоль удалили. Операция прошла успешно. | 
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
choray's journal
